Перед самым концом эпохи, перед развалом СССР , мы вдруг повадились летать в Узбекистан. Не без коммерческого интереса – привозили китайские термосы, детские куртки, книги и ангоровые варежки. Всё продавали в три дорого, и с бумажным эквивалентом двух «Жигулей» вылетали опять в Самарканд.
Легкие деньги, крепленое вино Жасорат, что означает – "Солнечное" и зеленый порох насвая, делали наши мозги ленивыми и мутными, как вода в арыке. Летали с дозаправкой рейса из Ростова, через Баку. В Баку, во время стоянки, можно было выходить из здания аэропорта погулять. Мы вышли только раз, и прошли шагов 50, как тут же я получил удар огрызком яблока в спину. Мы с Эриком оглянулись - в ближайшей чайхане сидело 5 одинаковых мужчин – кепки аэродром, в диаметре как крышка люка, черные пиджаки и недельная щетина. Причина броска понятна – мы были в красных коротких шортах, рубашках – сафари и пробковых шлемах, визитной карточке всех колониальных завоевателей. Мы развернулись по- военному на 180 и очень быстрым шагом вернулись в буфет аэропорта, чтобы смыть унижение трехзвездочным коньяком.
В Самарканде мы селились в гостиницу Спорт, с бассейном и сносными, советского дизайна, номерами. Сразу после заселения мы ехали на базар. Базар – сердце любого азиатского города. Нам казалось, что он никогда не спит. Мы могли приехать в любое время – чайхана возле рынка работала всегда.
Базар начинает оживать часа в 4 утра.
Первым начинает шевелиться рубщик лука. Лук - самое главное в узбекской кухне: ни баранина, ни рис, ни горох, а лук. Лук везде: в самсе, в плове, в лагмане, в шурпе, в шашлыке. Подсобные мальчишки сидят на корточках, чистят лук и кидают в ящик без одной стенки. Стенки нет с той стороны, с которой рубщик опускает свой огромный тесак в кучу уже очищенных белоснежных мячиков. Нож поднимается и падает с тупой частотой маятника. Звуки очень домашние и добрые: чав-чав-чав-чав.
Мы лежим на дастархане, обложившись подушками, и прихлебываем водку из маленьких пиал. Стаканы есть, но из пиал романтичнее. Водка налита в чайник. В стране сухой горбачевский закон. Мы наливаем что-то в пиалы и пьем. Окружающие уверены, что чай. Только немного удивлены – пьющие чай все громче и громче разговаривают и речь все сильнее оснащается непереводимыми на узбекский, выражениями. Водка ложится на старые дрожжи. Мы медленно и верно пьянеем. Нам приятно наблюдать, как мячики лука постепенно превращаются в бело-зеленую кашу, которую очень скоро растащит и раскупит весь базар. За ней придут из каждой чайханы, от каждого прилавка, придут те, кто делает пирожки и самсу, многие придут.
По базару с утра ходит огромного роста нищий дервиш в разорванном халате.
Он подходит к каждому и после характерного молитвенного жеста – проводит ладонями по лицу и что- то шепчет, протягивает ладонь размером с хорошую сковородку. Не дать невозможно. Даже не думай. Все дают по одному бумажному рублю. Мы с Эриком загрустили – таких денег у нас нет, только десятки, 25-рублевки и полтинники. Десятку давать жалко. Но делать ничего. Вот он рядом, и тянет гигантскую ладонь. Со вздохом кладем на дно руки красную десятку и, о чудо! Дервиш лезет в тайные отделы халата и даёт сдачу с милостыни! Восемь рублей, как одна копеечка! Вам, когда- нибудь нищий сдачу давал???
Чайхана заполняется людьми. Они подходят выпить утренний чайник зеленого чая. Когда чайник пустеет, становятся просто за кипятком. Его наливает чайханщик прямо в старую заварку – это бесплатно. Со старой заваркой подходи сколько хочешь. Бедняки делают так: берут один лаваш, один чайник и одно вареное яйцо. С первым чайником – яйцо и пол-лаваша, со вторым – вторую половину лаваша. Завтрак закончен. Умереть от голода в Азии невозможно. За три рубля мы выкатываемся из чайханы с полным животом, в котором плещется лагман, лаваш, шашлык и пол-бутылки водки. Мы направляемся к теткам в узбекских платьях и платках на голове. Они продают дойры. Дойра – плоский барабан, который держат на весу и играют кончиками пальцев. Тетки, подкидывая и вращая барабаны, издают оглушительный треск. Спрашиваем, сколько стоит – 40 рублей. Эрик, в прошлом барабанщик, азартно говорит: «А ну, дай я попробую!» Из-под его пальцев летят вялые, ватные звуки. «Как мертворождённые ёжики» сказал бы мой аранжировщик Саша Оплачко.
«Теперь ты» - Эрик возвращает барабан. Узбечка подкидывает его в воздух, ловит и выпускает оглушительно-пулеметную очередь: «тА-та тА-та тА-та-та». Она барабанит в традиционно восточном размере – семь восьмых. Мне приятель-скрипач рассказывал, он чтобы не сбиваться, когда играет семь восьмых, про себя проговаривает - «жопа, жопа хуева». Получается хорошо, в ритм. Так и не справившись с дойрой, предлагаем за нее тридцатку. Узбечка кивает головой и мы, пьяные, но довольные, с барабаном под мышкой идем ловить «мотор», чтобы ехать в гостиницу. По дороге просим «урюка» - водителя притормозить возле универмага и покупаем за 17 рублей гитару фабрики Луначарского. Гитара воняет лаком и тяжёлая как бревно.
Вы спросите зачем мы купили дойру и гитару? Мы ответим. Мы хотим сейчас, в номере гостиницы «Спорт», в Самарканде, сделать то, что пытались многие… Но так никто и не смог. Мы попытаемся (о, это робкое «попытаемся»!) соединить Восток и Запад. Для этого мы разрезаем похожую на мяч для регби, ледяную дыню, которая уже сутки лежит в нашем холодильнике, и наливаем по полному стакану вина «Жасорат», пережжённое сладкое пойло типа «Кагора». Я беру гитару. Я – Запад. Эрик берет непокоренную дойру. Он – Восток. Для объединения Востока и Запада выбираем битловскую «Don’t let me down». Затягиваем громкими, нестройными голосами двух утренних мулл. Когда молчит гитара, это звучит Восток, когда замолкает барабан – звучит Запад. А вместе - Восток разговаривает с Западом. Ох-ительно! EAST MEETS WEST!!!! К нам стучат в дверь номера. Это ростовские туристы. Это мы привезли их сюда. Эрик - старший группы, а я - его лучший друг! Туристы толпятся в дверях, пораженные нашим концертом. Вдруг, как бы очнувшись, заводят свою пластинку: «Эрик Валерьевич, группа возмущена до предела! Вас второй день нет! Вы где-то пропадаете со своим другом, а узбеки нас никуда не возят! Когда мы поедем в летнюю резиденцию Эмира?»
«Блин! Сейчас поедете!» Эрик встает и командует: «За мной!» и тут же мне: «Сейчас вернусь!». Он уходит с туристами и через 5 минут возвращается, таща ящик «Жасората». Оказывается, он сдал группу с рук на руки узбеку-экскурсоводу, выбил автобус и, отправил группу в эту самую резиденцию.
Мы решаем тоже куда-нибудь поехать. По бухать в экзотической атмосфере. Выбираем чайхану возле Медресе. Подъезжаем на «тачке» - чайханщик кланяется в пояс, ведет к дастархану.
Заказываем шашлык из внутренностей. Когда спрашиваем шашлычника: - «Что за внутренности?» Получаем чисто восточный ответ: «Так, печёнки - мечёнки!» Только выпили по первой, и поудобней разлеглись на коврах, появляется наша грёбаная группа, их, оказывается, в последний момент решили сначала завезти в Медресе. Они идут и косятся на нас. Слышится шёпот: «Смотрите, наши-то козлы и здесь уже пьют! В Медресе-то! Креста на них нет!» Доносится голос экскурсовода: «Проходим, проходим, не мешаем людям отдыхать…»
Но отдых отравлен. Мы допиваем и говорим: «Рахмат!» Выбравшись на залитую светом кривую самаркандскую улицу, долго щуримся на яркое белое солнце. Решаем так: раз туристы здесь – отправимся в резиденцию эмира. И в полдень уже бродим по дворцу, осматривая древности. Как все хронические алкоголики, мы испытываем приступы жажды примерно каждый час. Поэтому скоро теряем интерес к тому, как эмир развлекался в долгие летние месяцы. Правда, узнав о количестве его жён и наложниц, немного завидуем. Гуляя по саду, вдруг видим огромный бассейн. Оказывается, здесь купались все жёны эмира одновременно, а он кидал в воду яблоко, и кто это яблоко хватал, того потом хватал сам эмир. Такая у них была игра. Яблоко раздора – если кто не в курсе.
Возле бассейна, в тени чинары, сидит старый фотограф с внешностью дервиша, и предлагает желающим сняться в костюмах эмира и его любимой жены. Мы оживились.
Появилось дело!
Поскольку я – тонкий и небольшой, женой эмира выпало быть мне, а Эрик, соответственно, стал эмиром Самаркандским. Фотограф было заартачился, мол 60 лет снимаю, а такого еще не было! Но мы пробормотали, что все бывает впервые – мы тоже здесь первый раз…
Фотодервиш подсунул нам зеркало – и я прыснул со смеха. На нас смотрели Абдулла и Гюльчатай. Гюльчатай нежно склонила головку на плечо могучего Абдуллы. Это фотография до сих пор валяется у меня в книжном шкафу. Я её периодически встречаю и улыбаюсь тихой, трезвой улыбкой.
Автор: Владимир Овечкин В.О.
Легкие деньги, крепленое вино Жасорат, что означает – "Солнечное" и зеленый порох насвая, делали наши мозги ленивыми и мутными, как вода в арыке. Летали с дозаправкой рейса из Ростова, через Баку. В Баку, во время стоянки, можно было выходить из здания аэропорта погулять. Мы вышли только раз, и прошли шагов 50, как тут же я получил удар огрызком яблока в спину. Мы с Эриком оглянулись - в ближайшей чайхане сидело 5 одинаковых мужчин – кепки аэродром, в диаметре как крышка люка, черные пиджаки и недельная щетина. Причина броска понятна – мы были в красных коротких шортах, рубашках – сафари и пробковых шлемах, визитной карточке всех колониальных завоевателей. Мы развернулись по- военному на 180 и очень быстрым шагом вернулись в буфет аэропорта, чтобы смыть унижение трехзвездочным коньяком.
В Самарканде мы селились в гостиницу Спорт, с бассейном и сносными, советского дизайна, номерами. Сразу после заселения мы ехали на базар. Базар – сердце любого азиатского города. Нам казалось, что он никогда не спит. Мы могли приехать в любое время – чайхана возле рынка работала всегда.
Базар начинает оживать часа в 4 утра.
Первым начинает шевелиться рубщик лука. Лук - самое главное в узбекской кухне: ни баранина, ни рис, ни горох, а лук. Лук везде: в самсе, в плове, в лагмане, в шурпе, в шашлыке. Подсобные мальчишки сидят на корточках, чистят лук и кидают в ящик без одной стенки. Стенки нет с той стороны, с которой рубщик опускает свой огромный тесак в кучу уже очищенных белоснежных мячиков. Нож поднимается и падает с тупой частотой маятника. Звуки очень домашние и добрые: чав-чав-чав-чав.
Мы лежим на дастархане, обложившись подушками, и прихлебываем водку из маленьких пиал. Стаканы есть, но из пиал романтичнее. Водка налита в чайник. В стране сухой горбачевский закон. Мы наливаем что-то в пиалы и пьем. Окружающие уверены, что чай. Только немного удивлены – пьющие чай все громче и громче разговаривают и речь все сильнее оснащается непереводимыми на узбекский, выражениями. Водка ложится на старые дрожжи. Мы медленно и верно пьянеем. Нам приятно наблюдать, как мячики лука постепенно превращаются в бело-зеленую кашу, которую очень скоро растащит и раскупит весь базар. За ней придут из каждой чайханы, от каждого прилавка, придут те, кто делает пирожки и самсу, многие придут.
По базару с утра ходит огромного роста нищий дервиш в разорванном халате.
Он подходит к каждому и после характерного молитвенного жеста – проводит ладонями по лицу и что- то шепчет, протягивает ладонь размером с хорошую сковородку. Не дать невозможно. Даже не думай. Все дают по одному бумажному рублю. Мы с Эриком загрустили – таких денег у нас нет, только десятки, 25-рублевки и полтинники. Десятку давать жалко. Но делать ничего. Вот он рядом, и тянет гигантскую ладонь. Со вздохом кладем на дно руки красную десятку и, о чудо! Дервиш лезет в тайные отделы халата и даёт сдачу с милостыни! Восемь рублей, как одна копеечка! Вам, когда- нибудь нищий сдачу давал???
Чайхана заполняется людьми. Они подходят выпить утренний чайник зеленого чая. Когда чайник пустеет, становятся просто за кипятком. Его наливает чайханщик прямо в старую заварку – это бесплатно. Со старой заваркой подходи сколько хочешь. Бедняки делают так: берут один лаваш, один чайник и одно вареное яйцо. С первым чайником – яйцо и пол-лаваша, со вторым – вторую половину лаваша. Завтрак закончен. Умереть от голода в Азии невозможно. За три рубля мы выкатываемся из чайханы с полным животом, в котором плещется лагман, лаваш, шашлык и пол-бутылки водки. Мы направляемся к теткам в узбекских платьях и платках на голове. Они продают дойры. Дойра – плоский барабан, который держат на весу и играют кончиками пальцев. Тетки, подкидывая и вращая барабаны, издают оглушительный треск. Спрашиваем, сколько стоит – 40 рублей. Эрик, в прошлом барабанщик, азартно говорит: «А ну, дай я попробую!» Из-под его пальцев летят вялые, ватные звуки. «Как мертворождённые ёжики» сказал бы мой аранжировщик Саша Оплачко.
«Теперь ты» - Эрик возвращает барабан. Узбечка подкидывает его в воздух, ловит и выпускает оглушительно-пулеметную очередь: «тА-та тА-та тА-та-та». Она барабанит в традиционно восточном размере – семь восьмых. Мне приятель-скрипач рассказывал, он чтобы не сбиваться, когда играет семь восьмых, про себя проговаривает - «жопа, жопа хуева». Получается хорошо, в ритм. Так и не справившись с дойрой, предлагаем за нее тридцатку. Узбечка кивает головой и мы, пьяные, но довольные, с барабаном под мышкой идем ловить «мотор», чтобы ехать в гостиницу. По дороге просим «урюка» - водителя притормозить возле универмага и покупаем за 17 рублей гитару фабрики Луначарского. Гитара воняет лаком и тяжёлая как бревно.
Вы спросите зачем мы купили дойру и гитару? Мы ответим. Мы хотим сейчас, в номере гостиницы «Спорт», в Самарканде, сделать то, что пытались многие… Но так никто и не смог. Мы попытаемся (о, это робкое «попытаемся»!) соединить Восток и Запад. Для этого мы разрезаем похожую на мяч для регби, ледяную дыню, которая уже сутки лежит в нашем холодильнике, и наливаем по полному стакану вина «Жасорат», пережжённое сладкое пойло типа «Кагора». Я беру гитару. Я – Запад. Эрик берет непокоренную дойру. Он – Восток. Для объединения Востока и Запада выбираем битловскую «Don’t let me down». Затягиваем громкими, нестройными голосами двух утренних мулл. Когда молчит гитара, это звучит Восток, когда замолкает барабан – звучит Запад. А вместе - Восток разговаривает с Западом. Ох-ительно! EAST MEETS WEST!!!! К нам стучат в дверь номера. Это ростовские туристы. Это мы привезли их сюда. Эрик - старший группы, а я - его лучший друг! Туристы толпятся в дверях, пораженные нашим концертом. Вдруг, как бы очнувшись, заводят свою пластинку: «Эрик Валерьевич, группа возмущена до предела! Вас второй день нет! Вы где-то пропадаете со своим другом, а узбеки нас никуда не возят! Когда мы поедем в летнюю резиденцию Эмира?»
«Блин! Сейчас поедете!» Эрик встает и командует: «За мной!» и тут же мне: «Сейчас вернусь!». Он уходит с туристами и через 5 минут возвращается, таща ящик «Жасората». Оказывается, он сдал группу с рук на руки узбеку-экскурсоводу, выбил автобус и, отправил группу в эту самую резиденцию.
Мы решаем тоже куда-нибудь поехать. По бухать в экзотической атмосфере. Выбираем чайхану возле Медресе. Подъезжаем на «тачке» - чайханщик кланяется в пояс, ведет к дастархану.
Заказываем шашлык из внутренностей. Когда спрашиваем шашлычника: - «Что за внутренности?» Получаем чисто восточный ответ: «Так, печёнки - мечёнки!» Только выпили по первой, и поудобней разлеглись на коврах, появляется наша грёбаная группа, их, оказывается, в последний момент решили сначала завезти в Медресе. Они идут и косятся на нас. Слышится шёпот: «Смотрите, наши-то козлы и здесь уже пьют! В Медресе-то! Креста на них нет!» Доносится голос экскурсовода: «Проходим, проходим, не мешаем людям отдыхать…»
Но отдых отравлен. Мы допиваем и говорим: «Рахмат!» Выбравшись на залитую светом кривую самаркандскую улицу, долго щуримся на яркое белое солнце. Решаем так: раз туристы здесь – отправимся в резиденцию эмира. И в полдень уже бродим по дворцу, осматривая древности. Как все хронические алкоголики, мы испытываем приступы жажды примерно каждый час. Поэтому скоро теряем интерес к тому, как эмир развлекался в долгие летние месяцы. Правда, узнав о количестве его жён и наложниц, немного завидуем. Гуляя по саду, вдруг видим огромный бассейн. Оказывается, здесь купались все жёны эмира одновременно, а он кидал в воду яблоко, и кто это яблоко хватал, того потом хватал сам эмир. Такая у них была игра. Яблоко раздора – если кто не в курсе.
Возле бассейна, в тени чинары, сидит старый фотограф с внешностью дервиша, и предлагает желающим сняться в костюмах эмира и его любимой жены. Мы оживились.
Появилось дело!
Поскольку я – тонкий и небольшой, женой эмира выпало быть мне, а Эрик, соответственно, стал эмиром Самаркандским. Фотограф было заартачился, мол 60 лет снимаю, а такого еще не было! Но мы пробормотали, что все бывает впервые – мы тоже здесь первый раз…
Фотодервиш подсунул нам зеркало – и я прыснул со смеха. На нас смотрели Абдулла и Гюльчатай. Гюльчатай нежно склонила головку на плечо могучего Абдуллы. Это фотография до сих пор валяется у меня в книжном шкафу. Я её периодически встречаю и улыбаюсь тихой, трезвой улыбкой.
Автор: Владимир Овечкин В.О.
Комментариев нет :
Отправить комментарий